 |
|
Стихотворения Иммедиато Дж. Женским глазам. СПб., “ Знак ,“ 2001. – перевод с итальянского. Юлия Свенцицкая
|
|
В Ленинграде широкие улицы и ряды пешеходов, и на огоньки мостов щурятся декабристы, вновь прилетаешь к покинутым берегам: нет, это не злая усмешка - цезура в мелодии волн - точно носки наизнанку, покуда Наташа плачет. Пара часов на солнце, что морочит помидоры в теплицах и флюгера заставляет вертеться наоборот (не звонят в Смольном колокола). Говорим: и не нужна улыбка - верен я своему врожденному добродушию - не делать зла. За городом белая ночь почти соскользнула в море - залив, названный Финским, не будучи таковым.
От блюдца с клубникой и хлебом к занавескам в арабесках узоров (и в молчании прячется неразбериха слов) я прослыл за сокольничего - возможно ль тебя снова поймать в этой тьме - dans ces ruines nul le plus petit debris de lampe,- может, и был Млечный Путь лягушиный или опустошенность от хрипоты кубинцев, разгрузивших судно с бананами по двое, по двое. Начальник отдал приказ: Пить лишь апельсиновый сок, Спросить, сколько же стоит, прежде чем заплатить Любовь товарищей коммунистов. Puerta cerrada de la cuidad perdita, Leningrada!
В Эрмитаже золото скифов, табакерки Екатерины: показали бы мне поэтов носы крючковытые - окровавленные, обрубленные - их много - поклонился бы с должным почтением, с чиханием. Траурное местечко. А после мы шли домой к Достоевскому, звонили в дверной колокольчик, шляпа, счет и пустая чернильница, на подносе дымит сигара. Улица - в ожиданьи цистерны с квасом: кто-то вкушает мороженое, сдобренное ванилью ( мне вкуса детства не вспомнить - только страх пред Крестным Ходом в Великую Пятницу, бичеванье Христа, и Он, лишенный одежд, покачивается на шпалерах).
В Летнем саду сумрачные решетки, снег идет, тополя на лужайке и если на фото обвевает меня дыхание легкое трав, чутких к нитратам - вновь являюсь со щелчком фотокамеры и так повелось, что Пушкин на этой земле о любви взывает к любимой, и Ахматова реабилитирована "...как кукушка в часах...знаешь, долю такую лишь врагу пожелать я могу" но в устьи реки Невы слов капитан -поэт, меняет перья в одном утином семействе: и придется ему, стареть средь стихов, одинокому. Зиму хочу скоротать где-нибудь вдалеке в Киеве, в Киеве, в Киеве, в Киеве, в Киеве хочу пробудиться в солнце!
Когда настает июль гуси свершают бесшумный полет в Азию, Привилегия памяти успокаиваться запредельным ( так родня возвращается с похорон), и ведут, ведут меня сны меж воздушных подушек поезда, прыжок во времени согласно эффекту Допплера, мной сочиненные фуги, где ведется счет возвращениям. И, уходя, все больше и больше радуюсь твоему воскресению: той, кого я знаю вне смерти, но теперь такою далекой: сегодня утром мельком тебя увидел ты, точно родник, точно свет, моя бесплотная украинская мама.
(Stabat mater mea неукротимая смерть, и в пространстве небес трепетное ожиданье тех, кто усомнился). Казалось, Москва уступила дождю, и ржавеют тюльпаны у надгробья Есенина, значки кириллицы, коими начертаны эпитафии, потемнели, точно угасшие витые свечки на плитах гранита. Василий Блаженный - в недоступных его куполах небеса искажаются, становясь заостренными, выпуклость куполов позолочена большевиками: из-за тебя, одинокой, провисли флаги от тяжести неразлившихся новорожденных морей, далеких, в центре земли.
И ты стоишь на подножке трамвая, чей путь – к Фонтанке (устала Ахматова ожидать возле крепости, в ее глазах синие светят светильники) тебя тяготит незнание, ты вызываешь прерванную грозу – электрический треск на перекрестках дороги. В горьком безумии потерявший память, я – новый Живаго, с утратою Лары, тебя, и ты петербурженкой стала В окнах трамвая-дракона, что удаляется, - разбивая вдребезги звезды о каменную брусчатку – люблю к тебе возвращаться с остановки “Адмиралтейство.“
Твои глаза – египетские письмена обученные закрывать пустоту, гробниц Нефертити, разграбленных пирамид, овалы глаз твоих - взглядов вихрь, и если не встретятся мне воздушнын ямы, этот вихрь пытаюсь золотом вышить, мне наградою будет твой образ, его создаю в безжизненной раме слов, так художник, утратив кисть, работает и картину чеканит памятью пальцев.
Вот дирижабль – любовь, что вспыхивает от спички, ты дирижабль проткнешь колючкою кактуса: в физическом мире воздух поддерживает горение; но для тебя – балласт, задуй огонь дуновеньями мелочей.
Колибри, играя, висит на черешневой ветке, вернется, быть может, и к тебе его время, или взгляда огонь полыхнет среди шустрых веснушек, стирая забавную малость - точечки на спинке божьей коровки, и потревожен космос, и расправляет крылья, будто вот-вот зацветет.
Лазурное есть лазурное, твой рай отстраненных небес.
Проникаю, точно осколок, в твою сумрачную тревогу, что тенью легла под глазами, - осторожней, когда она рядом – все внезапно меняется, исчезает, и разит, точно молния, стон, прилетевший издалека; - тайного уголка, где сердце беззвучно рвется.
Но смиряешь любое волнение участливыми словами, и я все больше становлюсь подобным тебе, удерживая в руках боязливой нежности ласку.
Далеко, однако, до Киева, да и Марушка – замужем, вечер полон бесчисленных шагов на бульваре средь отчаявшихся платанов и рук . Ни к чему представлять плохое, но невозмутимо щурятся завтрашние деньки, далекие горы Китая и разные вещи, ненужные, как молчание.
Опунция, твои плоды притулились расти за каменною стеною, они колючей лопаткой возвышаются над деревьями сада, точно руки, святые и опасные, иногда им по нраву на отвесные скалы взбираться и в пустоту – безрассудно, остерегаясь ветра, что их калечит, но усмирить не может. Вырастают нередко выше любой преграды: сами – символ преград. Приходится им терпеть нападенья и беды, но наверху они все равно – победители,- нежны и зелены, колючки их бархатисты, точно волосы девственниц, и кажется это полет в легком ветре робких голубок, и хлопают пухлыми крылышками, точно приманка. Твой одинокий цветок – низший дух – хорошо защищен. В твоем времени года – плод, что внутри тебя, ты надежно его бережешь:коварство колючек и острота шипов рождают страх перед презренной рукой, перед силой ты отступаешь к руке,
вооруженной и защищенной хвостатым жезлом , и сдаешься. Возьму тебя двумя пальцами, зная, как снять твой покров: на тебя можно только смотреть, но, когда я готов прикоснуться к тебе, чтобы найти, где уязвимы покровы, ты бесстрашно выпускаешь на волю колючки, и невозможно понять, где же ты уязвима, ты довольна своей защитой до моей ближайшей ошибки. Тебя разрезаю тонким лезвием, что стихотворением кажется, говоришь: кто его создал, вернулся, и, спокойная, вкладываешь в рану перст, чтобы поверить, ты растерялась, рвется твоя туника открытая. Тебя схватили. Тебя настигла вендетта; но маленькая колючка, которую не заметил, меня обижает словом. И сжатым ртом тебя вкушаю, как поцелуи.
Каменный вал - имя мужского рода, что означивает границы, где защите подчиняются взгляды,и неподвижны руки, горизонт изменчивый рвется, и ресницы насуплены.
И замирает возле рва, наполненного водой - слова женского рода, что плодит головастиков,крошит,ногами утаптывая,кость,ребру Адама подобную;целомудрены травы,и выглядит карликом полководец растений.
У ворот - большая преграда, и это глупо, если каменный вал пугает хищными лицами, разрушает музыкальные лестницы, крушит крюками передние лапы поднятые...
Если каменный вал апельсинную рощу прячет, прячет фонтаны, прячет логова неудач, тишина солнечных августов филиграннее с каждым часом.
Каменный вал укрепляет кирпичная кладка, на нем сталагмиты печалей, принадлежит он жадному королю и для короля этот зубчатый вал,когда убивает - лишь антиквариат.
Без ветра в море и паруса сникают, птицы падают, точно черная сажа обманчивых огоньков; пожары ведут к беде, веленевая бумага умирает в объятьях ножниц, свет, что рождает свет, свет, что возвращается в губинах мира угасает без ветра.
Страстная Неделя
Смертный четверг
Покуда стеклянный апрель только в начале, по мысли природы, нахохлившиеся, приумолкшие птицы из мягкого пуха создают триединство, на алтарных ступенях зерно темнеет после пореза бритвой, большие свечи из воска. Отправимся на Мистерии.
Страстная Пятница
Торжественных шествий сумятица – непременная участь безыскусной весны, которой не нужно силы плодоносящих яблонь: так Христос меж черных пелен плывет, как корабль спасения.
Суббота Ожидания
Моих мыслей суматошное исчезновение: заря метнулась в смущении пред муравьедом звезд, и мысль о рожденьи цветов, тайнам твоим соразмерных, снова чувствую яблока вкус, темного там, где надкусано. Ожиданье субботнего вечера.
Пасхальное Воскресенье
Воинство ангелов. И счастливые дети, точно идут отпирать врата небес, не боясь, на удивленье всем, найти овальные формы. Лишь сегодня возможно жить по ту сторону времени, двойною жизнью живу, иногда тобою отвергнутый, как отнятая конечность, еще способная чувствовать.
Ты будешь наброском, такая хрупкая с виду, мысль о тебе - поток глубоких и мягких вод, которые сам придумал, и вижу тебя, полоненную белыми простынями, упавшую навзничь во сне, лазурном и щедром, и усталые мысли, неизбежные,будто обязанности - не помеха, чтоб улыбнуться прикосновению осмелевшей руки, которую согревает твоя уступчивость.
Когда истреплется из твоих капризов последний, и будет надменный любовник торговцем купленного тебе, тем, что тебя в этот вечер оставит, если стихов не прогнать, что в шляпной картонке рождаются восковые слезы прольются из глаз, подведенных тьмою прожитых лет, какой ты была тогда?
Смешай имена и числа всех твоих прежних любовей,и будет радостно верить, что лишь один среди многих тебя не забыл, единственный, кто отвергнут тобою. Буду жить, недопущенный, капризом последних успехов, точно скряга, считая мелочь возле зеркала и надеясь в отражении радость удвоить.
Если и вечереет, когда ты спишь, все равно за твоими веками – я.
В Париже, ожидая тебя возле Лувра.
Дождь идет.
Как по заказу – такие яркие звезды этим безлунным вечером твое желание почти что сбылось. Свое раскрыть тебе - так пронзает лезвие света: я привык к темноте, точно вода в колодце, ожидая ведра, зеркала искр иных,- глаз отстраненных.
Клелии
Ты была безгласною птицей на воротах пред домом на морском берегу, и там, молчаливая королева прощаний, сводила на нет мучительные отсрочки, с криками, полными неба,- предсказаньями расставаний.
Болезнь тебя научила науке молчанья, и я забыл слова, что хотел сказать: смерчи уносят спасительные корабли, твои глаза - капли расплавленного забвенья.
В твоей ладони, полной стручков и трав - подарок - семена осеннего вяза: кружение молчаливое, витиеватый восторг средь тонких преград ароматов; чуть выдохлась арника, что заставляет чихать и на склоне тоненький подорожник, дивные травы в душистой оранжерее, и сюда, опасаясь твоей немилости, прихожу в призрачные сумрачные часы. Мне всегда не дает покоя, что слова разочарования я по пути слагаю ради сомкнутых рук и отстраненных взоров; вот откуда тревожная неуемная сила стихов, точно пряный запах ягненка.
В Пскове петь об украинском хлебе на незрелом склоненном овсе майском.
Казалось простой игрою - ничего не менять в том немногом, что есть и вновь открывать то, что требует опыта, вновь начинать поцелуи украдкой, тайные ласки в чуть заметных касаньях, в несбывшейся дрожи, обрывы сердца, заглушенные страхом, что их обнаружат, точно бегущих зайцев вечером, на пустом берегу. Казалось простой игрою хоть что-нибудь изменить в том, что было безумием, веревки нежною спутницей, подругой агонии нежною.
Когда ты была чуть заметней твоего аромата, моя любовь изворотливой стала, чем я и пользовался, чтобы спрятать ее. Теперь приходишь меня раскрашивать охрой (?) в теплых каплях песка, как предсказание облаков, столь нечастых в Африке, в сентябрьском дожде, возможно ли не признать, что скрываться мне было бы лучше в Сахаре, а тебя бы оазис порадовал?
Знаю, ты назначаешь и время и встречи. С неприметным упорством они движутся, точно планеты, не выходя за орбиты, скромные величины в репертуаре небес. Но я, виночерпий (?) луны, нежданный зритель аквариума твоих глаз, вижу тебя идущей с кольцами и подвесками и ажурными лентами до лодыжек, с небрежной ловкостью приближаюсь и тебе говорю под звон бубенцов, что не сможешь меня полюбить даже во сне(?), пока от тебя питаюсь, жадно и до бессонницы.
Быть может, лампа взорвалась, создавая радугу в зеркале, нас разлучившем, и свечение в форме кольца вокруг тебя засияло, точно атласные ткани, что собраны в складки света прикосновением пальцев. Ты не хотела исчезнуть, но хотела, быть может, не испугаться и обернуться искоркой, звезд пронзительные глаза, точно зернышки соли на бархате, чтоб даже во тьме любви чувствовать этот вкус, вспоминая чуть мутную настойку слюны и мяты и цвет, обещающий утро,- светло-синюю октябрьскую зарю. Из коварного, злого омута я выплыл, - безмолвный, после многих лет погружения, точно якорь, роняя капли. Твои поцелуи - вкус миндальных орехов и меда, остаются во мне так долго, что стихи в сравнении с ними - лишь потрескиванье деревьев. Но шелест стихов еще нужен, чтобы чувствовать счастье и вновь повторять: - Ты не хотела исчезнуть, но хотела, быть может, не испугаться и обернуться искоркой.
Если б я мог не молчать или слова едва источали бы мед - "Тебя спасти хоть от этого неумения узнавать!" отражает былые блики мое неровное небо в пруду твоих глаз мог бы закончить моросящим дождем, точно декабрь, заблудившийся в мартовском небе. Как дальше думать об этом, ведь боль на пределе сил сильнее всех и мучительней одиночество вот бы сделать твоими рук упавших обвал и сердца нервную дрожь, ты частичками света рассеиваешься, глядя в зыбкое будущее, значит, страдание кончилось. Как непонятны близкие! Просит глаз фокусного расстоянья и я, от тебя отдаляясь, разглядел твою боль, ставшую вдвое больше, да и моя удвоилась вогнутая пустота, отраженная в выпуклой, встроена в плоскость геометрия купола. Достаточно,чтоб сказать:я люблю тебя.
В те часы мы вместе, что после безнадежных закатов, с воскресением новым ты всегда помогаешь моему возрожденью, внимательная повитуха, ты же-и колыбель. С каждою встречей я в вечность все больше верю, и замираю, как сталактит в гроте застыли капли акробатами на канате и ты вкруг меня, точно вода из глубины горы, мне придаешь невесомую форму, точно смерчем, рассекающую пространство, остужая горячность потока, падают наискосок неутомимые капли. Так и живу,приникнув к твоей груди, скромность презрев, поторапливаю часы, будто ребенок, зевнувший сладко после кормления.
Немного поплачешь - я стану сосудом слез я, лишившийся сна из-за огромных лун, где то прилив, то отлив.
И когда наступает отдых ты - мое утешение, радуешь тем, чего желал бы я сам, лишая меня твоей радости мы, как два сапожка непарных.
Если я должен тебе рассказать о твоих же руках, говорю, что руки твои, точно весталки в священном храме;тоненькие и белые они ворожат и лелеют яйцо голубки. Твои руки и губы целовать научились, слегка натянув желания тетиву;они преграда, они же -кирка, разбивающая нерешительность. Твои руки говорят и ищут других; любят обозначать расстояния, создавать тихие улицы, вымощенные брусчаткой, Две твоих руки - одна из них непорочна, их любит другой, но - по праву обмана, иное право – любви искусство Когда ты хочешь до меня дотянуться мне любовь отдавая, твои руки решительны, как стеклодув, что вновь смотрит на амфору,которую только выдохнул. Твои руки такие маленькие в моих руках и откровенно сплетают, будто заговор, пальцы тонкой, но прочной сетью. Две руки умеют считать:раз, два, три ты - это я, я -это ты.
Клелия, время, что может тебя увлечь, а после - покинуть, тонет, подобно камню, на прохладном мелководьи молчания, мертвенно- бледное время, потерянное, чтоб выжить в приступе астмы мы живем в сухостое равнодушья и становимся немы на твоем ином берегу и верим, ты неведомой жизнью живешь, у кого-нибудь спрашивая о нас.
Сто тридцать верблюдов держат путь через дюны, пока мы с тобою раскуриваем нагриле, подложив подушки под спины как бедуины. Солнце Сахары льнет к рукам, точно дети, обожающие игрушки, восточный ветер, улетающий к западу, роняет в дюнах прозрачные тени, подсветку на лунах счастья. Я – во всем!
Тина, этот ревнивый март, предназначенный быть несговорчивым, ушел и вернулся, встретившись с темнотою, ветром выдуман этот март и рад он тебе, лазурной и внезапной под снятою кровлей, этим мартом вызывается к жизни апрель, и сокрушаются все препятствия свету, этот март приходит к тебе, отмечая пряди волос, в круговороте лет, желая коснуться твоих изменчивых глаз, и, точно бросив якорь, к твоей улыбке губами прижаться и тебе подарить легонькие сандали - весь свет обойти, пока за больничные окна пустые бутыли летят, чтобы свежей водою наполниться, точно птицы, чьи крылья неспособны к неожиданным переменам, этот март завладел улицами и решетками срубленных веток, спутать которые властна только луна, этот март из рогатки песню букв-муравьев выпускает и превращается в хитрую слов ворожбу, когда время меж тьмой и сумраком наполняется ужасом, так ребенок, сбежавший из дома, не знает пути обратно, этот март-сорванец желает справедливости солнца, хочет смягчить твое сердце и требует подчинения, так в траву тычется мордочкой заяц, этот март так прозрачен и ветром легчайшим веет и что-то пальчиком пишет и может приободрить.
Твоя осторожность здесь совсем ни к чему: дорога ведет вдоль канала до тополиной аллеи, где Карла бежит и смеется, указуешь розовый дом с промельком тайны во взгляде, ведь я - это сила, которая мной владеет, проникнуть в начало только что сорванных трав на прогулке, где я учусь оставлять прожитое в прошлом: Карла бежит и смеется, твой беспечальный лик в единственном синем осколке среди туч, да и тот разбивается переменчивой вестью ветра, и ты говоришь, обернувшись: "Пока мы здесь, улыбнись!"
В вышине бледная Клелия, хрупкая, точно луна.
Если жизнь - сновиденье, то грядущему времени еще мгновенье будет необходимо ради воспоминаний. Так в предисловии сквозит твой испуг за мою судьбу, и не оставляет чувство эпилога - событья, что вдруг свершится и толкнет меня к смерти. Но я приду к тебе голосом шелестящей листвы, покуда ветер силится тополь согнуть, точно мачту на корабле, у меня на примете сотня вещей, хочу их снова назвать:мгновение неизвестности - удержать бы в горсти, нежданное понимание бытия становится неделимым, его нельзя изменить, ведь я люблю тебя и любить могу и впредь и говорить с тобой вопреки, вопреки... В эту встречу, конечно, тебе не дано тосковать. Сяду в молчании, как это у русских водится, перед дорогой.
В рыбацком селе твоих глаз больше нет, мне остается (Голгофу дня осматриваю, точно маяк) точка, две, повторение... Думаю о руках, что обнимают тебя маленький парусник, капитанской воле подвластный и в трудном пути твоих мыслей, в точке, где вероятна встреча звезды со звездой, где и ты появляешься, верю; не ведаю, как мне быть, тебя покинуть или, как прежде, любить, что роднее ненадежному календарю незаметных событий, твое ли сердце опора в наших разлуках Точно соль, тает в море маяк. Где я? Вот и тоскую по самому себе, будто риф, что опять исчез по вине луны.
Точно улитки, на заре появились в лазурной и желтой глазури Загорска монастырские купола: даже во сне подобные песнопенью в неподвижном пространстве. Снова ищешь в руке у меня билет, по которому хочешь ответить без промедленья, слушая временами того, кто безутешен и уйти никуда не отважился от завороженных взглядов.
Ты на меня смотрела и уводила дальше, едва шевеля губами, не стараясь понять, что туда, где уже побывал, я не приезжаю снова, икона, век восемнадцатый, самый низ иконостаса.
Прячется вечер с ветреной нежностью и силою твоей брачной любви.
Заря разверзается между двух одиночеств, сущих в безмолвии дня, где ни дождя, ни ласки.
В украинских небесах летит самолет, с поля овса на поле льняное. Киевская луна -одна владычица мрака. Кружится мир, заметные его седины, удаляются тополя, приветствуют бедуинов березы по краю поля, в моем дыханьи два запаха перемешались: чеснока размолотого со стихами и Ланкома, если и пролитого, то уж наверняка на невозможные повторенья стихов.
Еще не знаю, я от колокола ли язык или, быть может, колокол.
Мои слова сохрани вместе со вкусом дыма, в чем тебя убеждает искусность сердца точь-в-точь на кругу карусели, где ты - и плюмаж, и ось. Желанный знак недалекого будущего, почти годовщина, встреча, непостоянная страсть, будто беседа купола с небесами, пустыми от сплетен. Быть может, сплетня была и на самых первых устах, а вдруг ее мы почитали за счастье,как трепет крылье, на самом же деле - это бабочки мусульманское одеяние в католическом строгом храме. Когда позовешь, я выйду с поля тетради в запущенный сад благородства и желтая бабочка тех блаженств, что в воображении и осознанье причин, и целый ряд иллюзий и недомолвок, и прозрения сила, что гасит и скорби, и краски, безымянною представляю тебя в оправе чудно блестящего дорогого кольца, что при всей своей нищете веткой с плодами украсил. Copyright © 1998-2004 Campanotto Editore. All rights reserved. | ||
